Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Я вкусил ночь снаружи, ведьмин час подползал ближе, хилый восход был ещё за часы. Я слышал разговоры бессонных людей среди шатров, отчаянные молитвы других, ту долгую ночь души, что простиралась впереди каждого. Я сбился со счёта, сколько вечеров перед битвой я провёл, беспокойный, или пьяный, или просто сидя в безмолвном ужасе. Но хоть я и помнил, каково это — страшиться смерти, идя обратно к своей постели той ночью, и жажда растекалась, как яд, по моим жилам, по правде, я не смог бы сказать тебе, страшился я или приветствовал мысль о смерти теперь.

Месть или истребление приходили с солнцем. Так или иначе — конец. Но когда я ступил в тихую тьму своего шатра, два слова всё ещё отдавались во мне эхом.

Диор жива.

— Габ.

Я обернулся и нашёл Фебу за спиной, обрамлённую светом факелов и падающим снегом, с той песнью шрамов, начертанной по её коже. Я видел гнев в её золотых глазах. Но за сердечной болью и досадой я увидел и сожаление о её словах. Знание, что она причинила мне боль.

— Прости. Я не то хотела сказать. Я держу в тебе веру.

— Если бы нет, ты не была бы дурой. Я знаю, с чем мы столкнёмся завтра, Феба.

— Тогда зачем сталкиваться? — прошипела она, шагнув внутрь. — Диор ждёт в Августине, Габ. Я знаю любовь, что ты к ней питаешь, и она к тебе. Зачем рисковать этим, особенно теперь? Мы можем покончить со всем.

Я взглянул на пропитанный кровью дневник мамы на своём столе.

— Затем, что я не доверяю Эсани, Феба.

Я обратил глаза к небу, прошептав самую суть дела.

— И затем, что я дал обещание.

— Габ…

— Помнишь, что ты сказала мне в Рейвенспайре? Как, если нам повезёт, мы можем найти тех немногих, кто на свой собственный сломанный лад…

— Дополнит наш сломанный край. Помню.

— Я был цел с ними. С Астрид. С Пейшенс. Если когда и был, то ни прежде, ни после. Дьявол там, на том холме, отнял их у меня, Феба. И за это он умрёт. Клянусь какому ни есть Богу, что ещё слушает, я буду улыбаться, когда тот чёрносердый гребаный ублюдок будет издыхать.

Её взор скользнул в сторону, будто она всё ещё искала способ отвести меня прочь. — Габ…

— Будь Лилид здесь прямо сейчас, будь чудовище, что отняло у тебя мужа, в твоей досягаемости, смогла бы ты уйти?

Феба склонила голову.

— Нет. Не смогла бы.

Она глянула тогда в ночь, на юг, к Диор, затем вверх, на тот разбитый ворох укрытого снегом камня, на мрачный замок, что высился на нём. И хоть я и чувствовал её усталость, её страх, всё же я увидел, как стиснулись её челюсти.

— И я теперь тоже не уйду.

— Феба…

— Я говорила тебе однажды, что я не зелёная дева, чтобы клясться в верности человеку, которого едва знаю. И за это я держусь. — Она встретила мой взгляд, ища некий ответ, что так и не сумела найти. — Боюсь, я всё ещё не та, кто тебя исцелит, Габриэль де Леон. Не знаю, смогла бы какая женщина. Но клянусь Горами и сладкими Матерями-лунами, хоть ты и один из самых безрассудных, безмозглых, упрямых мудаков, каких я встречала…

Я рассмеялся тогда, и она в ответ, огонь мерцал в её взоре. Но хоть смех её и угас, огонь остался, горя в том сплаве платины и золота.

— Ты ещё и один из лучших людей, каких я знала. Если судьба мира покоится на этой битве завтра, я не хотела бы числиться среди тех, кто уклонился от её берегов. Но даже если бы ты встретил того дьявола, не рискуя ничем, кроме собственной жизни, я никогда не оставила бы тебя стоять против него одного.

Она прижала ладонь к моей щеке, проследив кромкой когтя шрамы-слезинки, что оставила мне Диор. И хоть мой обет земле всё ещё отдавался эхом в чертогах моего сердца, хоть эта женщина, быть может, никогда меня не исцелит, всё же я вспомнил, как хорошо было просто держать её в объятиях. Мне было теплее от её близости и холоднее от мысли о нашем расставании, и если завтра я встречу свою смерть, я поклялся, что хотя бы проживу эту ночь.

— Я с тобой, Габ. Если ты примешь м…

Мои руки скользнули вокруг её талии, притянув её к моей груди и заставив её умолкнуть поцелуем. Яростно, и быстро, и горячо она поцеловала меня в ответ, рот открыт, нахлынув на меня, точно прилив, прежде чем отступить, отступить на мелководье. Она искала в моих глазах; тлея, дивясь, не смея дышать. Но желание взяло над ней верх, то блаженное, голодное вожделение, что вздымалось теперь в нас, высекая искру в нашем труте и поджигая обоих.

Она обвила руками мои плечи, когда её рот вновь нашёл мой, карабкаясь вверх по моему телу и стискивая бёдра вокруг моей талии так туго, что я задохнулся. С закрытыми глазами в тепле её поцелуя я мог лишь пошатываться, наконец рухнув на неё на свою постель. Мы рассмеялись, но улыбки наши быстро умерли, когда тот жар вновь нахлынул, и её рука скользнула в мою кожу, пока она обвивала ноги вокруг меня, и когти царапали мне зад.

Она перекатила меня на спину, оказавшись сверху, пока мы целовались теперь, и она скакала, извивалась. Разорвав завязки моей рубахи, она стянула её через мою голову, прежде чем потянуться к собственной тунике и обнажиться донага. Осторожно с серебром на моей коже, я провёл руками по её телу, упиваясь видом её надо мной — твёрдые изгибы, и спирали чернил, и мягкие, искусанные пчёлами губы. Она взяла мою правую руку, чтобы избежать семизвездия на левой, прижав обе вместе и подняв их над моей головой, держа меня пригвождённым. Она снова поцеловала меня, пробуя, дразня, позволяя себе наклониться вперёд ровно настолько, чтобы твёрдые, как галька, бугорки её сосков задели посеребрённые чернила на моей груди.

Отпрянув на вздох, она прикусила мне губу, прошипев в сладкой муке, и вновь дала своей груди коснуться меня, медленно и мучительно. Бёдра её двигались, тёрлись жёстко об меня, когда она выдохнула приказ в мой открытый рот.

— Не двигайся.

Я сделал, как она велела, руки всё